— Придурки, — устало сказала я, уходя с балкона в комнату и плотно прикрывая двойную дверь.

В помещении было жарковато, зато тихо. Ну, почти тихо: в прихожей надрывался телефон, истеричный звон которого после Марининого матерного визга казался мне нежным мурлыканьем. Наверное, аппарат трезвонил уже довольно давно, я просто не слышала его, стоя на балконе.

— Ну, наконец-то! — с претензией воскликнул писклявый детский голосок, едва я взяла трубку и раздраженно «аллекнула» в нее.

— Слушаю вас, — сказала я.

— «Слушаю вас!» — передразнил меня Писклявый. — Слушай сюда, корова глупая! Сестричку свою увидеть хочешь?

— Ой, нет, не хочу! — само собой сорвалось с моих губ. — Во всяком случае, не так скоро! Моя вполне взрослая младшая сестра и ее поразительно энергичный пятилетний сын гостили у меня только на прошлой неделе. Сестрица беспрестанно смотрела телевизор, в рекламные паузы бегала на кухню пить чай, потом на балкон — курить, потом в ванную — чистить зубы, а ребенок носился и скакал по дому, как лабораторный шимпанзе, получивший неожиданную амнистию после пары лет безвылазного пребывания в тесной клетке. Сестричка и племянник вызывали у меня стойкое головокружение. Я не могла ни пересчитать снующих по дому женщин и детей, ни уследить за их перемещениями. У меня даже возникло подозрение, а не клонировали ли любимые родственники себя прежде, чем приехать ко мне в гости?

— Не понял? — растерялся Писклявый, явно не ожидавший обнаружить у меня такое вопиющее отсутствие родственных чувств. — Это Елена?

— Я-то Елена, а вы кто будете? — спросила я, уже немного сердясь.

— Не твое собачье дело! — нагло возвестил Писклявый. И тут же начал хвастать: — Мы очень серьезные люди! С нами лучше не ссориться! Хочешь увидеть Ирину Максимову живой — делай, что скажем!