Провел на пастве, и когда оставил

Свой долгий путь, и богу дух вручил. —

И в час, когда стыдливый развивает

Румяные восток свои власы;

Подымется по полю свежий ветер;

Посыплется алмазами роса;

В своих кустах малиновка зальется;

Полсолнца на земле всходя горит; —

К нему идут младые поселянки,

С гвоздиками и розами в руках.

Увешают душистыми цветами,

Гирландою зеленой обовьют,

И снова в путь назначенный идут.

Из них одна, младая, остается

И, опершись лилейною рукой,

Над ним сидит в раздумьи долго, долго,

Как будто бы о непостижном мыслит.

В задумчивой, скорбящей деве сей

Кто б не узнал печальныя Луизы?

Давно в глазах веселье не блестит;

Не кажется невинная усмешка

В ее лице; не пробежит по нем,

Хотя ошибкой, радостное чувство;

Но как мила она и в грусти томной!

О, как возвышенен невинный этот взгляд!

Так светлый серафим тоскует

О пагубном паденьи человека.

Мила была счастливая Луиза,

Но как-то мне в несчастии милее.

Осьмнадцать лет тогда минуло ей,

Когда преставился пастор разумный.

Всей детскою она своей душой

Богоподобного любила старца;

И думает в душевной глубине:

«Нет, не сбылись живые упованья

Твои. Как, добрый старец, ты желал

Нас обвенчать перед святым налоем,

Навеки наш союз соединить.

Как ты любил мечтательного Ганца! А он…»

Заглянем в хижину Вильгельма.

Уж осень. Холодно. И дома он

Вытачивал с искусством хитрым кружки

Из крепкого с слоями бука,

Затейливой резьбою украшая;

У ног его свернувшися лежал

Любимый друг, товарищ верный, Гектор.