Набросок «И куколку я видел, и она…» датирован приблизительно: «Примерно 1957». Он перепечатан поэтом без пунктуационных знаков (лишь в первом стихе присутствует запятая, акцентирующая перенос-анжамбеман). Текст обладает известной степенью завершенности; он свидетельствует о возвращении к натурфилософской линии начала 1930-х годов, к поэтическому воплощению мира «тонких капсул» и «блаженного младенчества» насекомых и растений. «Старец из Тамбова» — Иван Владимирович Мичурин (1885–1935), образ которого присутствует во всех редакциях стихотворения «Венчание плодами» (1932 — [1948]). Художественная самодостаточность при очевидной незаконченности (и, заметим в скобках, присутствие слова куколка — правда, в разных формах и в разных значениях) роднит публикуемый отрывок с пушкинским текстом «Царь увидел пред собою…» 1833 года. Если будет уместна метафора, это тексты-куколки, в которых, возможно, теплится жизнь будущей бабочки — стихотворения или сказки (известно, что пушкинский набросок связан с работой над «Сказкой о золотом петушке»). Заслуживает внимания и неожиданный иронический контекст для романтического клише «таинственная бледность».

Соседство «Москвы» и «Тбилиси» в составе подборки, возможно, указывает на обстоятельства, вызвавшие к жизни оба стихотворения: в марте 1958 года в Москве проходила декада грузинского искусства и литературы. Вероятно, работа над стихотворением о Москве предшествовала созданию перекликающегося с ним стихотворения «Подмосковные рощи», которое Заболоцкий включил в итоговое собрание своих поэтических сочинений. Хореическую «Москву» и написанное четырехстопным ямбом стихотворение о природе Подмосковья роднит своеобразное серьезно-ироническое отношение к истории, хорошо знакомое читателям Заболоцкого по циклу стихотворений (иногда называемому «поэмой») о Рубруке.