одарит лес -- перинами снегов...

К утру устанет вьюжий вой яриться,

над снулой рыбой лучезарный кров

отметит промелькнувшая синица,

с рябин роняя бусинки пиров;

и царственная охра заискрится

у корабельных сосен на стволах,

дремучий ельник с дремами простится.

И люди позабудут о делах:

во имя Книги той, на аналое, -

из детства дразнит колкий запах.

Хвои.

В ДОЖДЬ

Сто дорог встречают -- судьбы и года

в городе дождливом.

Сырость -- не беда.

Капли размывают перекрестки дня.

Мальчик с сигаретой, в поисках огня,

в мокрое безлюдье: "Люди", -- прошептал.

Бережет здоровье вымокший квартал.

В новой плащ-палатке вышел старый дед:

-- Я ж, брат, некурящий, скоро сорок лет!

--...Вообще я тоже...

Маму... схоронил!..

Горе неотступно. -- Выбило из сил.

Капли на асфальте, слезы на лице...

Сто дорог в начале.

И одна -- в конце.

ДЕДОВ ДОМ

Вековой судьбы оскал

в щит бульдозера вгрызался:

дом хрипел, но не сдавался

и земли не отпускал!..

Век земле не изменял,

в землю врос,

с судьбой сливаясь.

Изошла плодами завязь -

в Петербург и на Урал...

От посылок пахло садом,

старым домом за рекой.

В письмах было все, что надо:

сила, нежность...

был -- устой!

Век судьбе не изменял,

век судьбою изменялся:

сиротел -- за идеал,

за полушку надрывался,

мерз, горел,

вставал из пепла,

подымал малых детей...

С ним душа росла и крепла

верой в небо, и -- в людей.

ЛЕДЯНОЙ СОНЕТ

Поземки нервные кружатся

шелками брошенных невест.

Шаги. Но звуки их крошатся

в морозном воздухе окрест. -

Под хруст предзимнего ненастья,