Я не раз ширину и длину ее Мерил шагами. Шаг мой слыша, Она отвечала мне эхом знакомым, Приглашая в девятый подъезд Коммунального дома. Я глядел, как в окне Огонечек приветливый светит И как там, в тишине, Собираются спать мои дети… А теперь она стала Длиннее и уже намного, Как в минуты обвала Средь горных ущелий дорога. Не в домах огоньки, Как бывало, мелькают, играют, А пожаров сплошных языки Сладкий липовый лист пожирают. И узнать я не мог Этой улицы лип и каштанов: Эхо тысячи ног Оглушило мне уши нежданно; Подхватило меня мое горе, Желанья, тревоги, По стеклу по разбитому, в поле Понесло мои ноги. Как листок, что оторван Грозою от ветки родимой, Город свой покидал я, Свинцом и пожаром гонимый. И, к походам меня приучая — Их будет немало,— Долго улица, долго родная, Мой путь в темноте озаряла. И на белом листке, В свете зарев, с печалью на сердце, Я записываю в дневнике День и час — страшный час ее смерти. Свой дневник до последней строки Посвящаю я тем, безымянным, Что лежат без ноги, без руки, Без дыханья лежат под каштаном. А тебе я скажу, Нашей улице Ново-Московской, Что с друзьями на фронт ухожу, Где сражается красное войско. Стерли всю тебя немцы, Но память стереть невозможно. И стучится, стучится мне в сердце Твой пепел тревожный. Я тебе обещаю, Родным пепелищем клянусь,