с его соборной головой: в ней правит бал дурак активный или мерзавец волевой. Не зря тонули мы в крови, не зря мы жили так убого, нет ни отваги, ни любви у тех, кого лишили Бога. Весело на русский карнавал было бы явиться нам сейчас: те, кто нас душил и убивал, пишут, что они простили нас. В России жил я, как трава, и меж такими же другими, сполна имея все права без права пользоваться ими. Лихие русские года плели узор искусной пряжи, где подо льдом текла вода и мертвым льдом была она же. Злая смута у России впереди: все разъято, исковеркано, разрыто, и толпятся удрученные вожди у гигантского разбитого корыта. Когда вдруг рухнули святыни и обнажилось их уродство, душа скитается в пустыне, изнемогая от сиротства. Россия ждет, мечту лелея о дивной новости одной: что, наконец, нашли еврея, который был всему виной. Ручей из русских берегов, типаж российской мелодрамы, лишась понятных мне врагов, я стал нелеп, как бюст без дамы. На кухне или на лесоповале, куда бы судьбы нас ни заносили, мы все о том же самом толковали - о Боге, о евреях, о России. Хоть сотрись даже след от обломков дикой власти, где харя на рыле, все равно мы себя у потомков