Но важнее всего — поиски Григорьевым яркой личности лирического героя. Лирика Григорьева своеобразно сплавляет «стихийность» (эмоциональную интенсивность) с поэтической рефлексией, с мыслью в стихе. Как это ни парадоксально на первый взгляд, Григорьев с его традициями интеллектуализма 40-х годов оказывается в XX веке поэтом не только яркой эмоции (что само по себе важно на фоне импрессионистической зыбкости фетовской школы), но и поэтом мысли, посредствующим звеном между интеллектуальной лирикой Тютчева, Баратынского, отчасти Лермонтова — с тенденциями высокой интеллектуально-философской и эмоциональной лирики в поэзии XX века. Более или менее ясно, как тесно связан с традицией Григорьева Блок «второго тома» — Блок «Фаины» и «Снежной маски». Еще важнее то обстоятельство, что в мужественной трагедийности блоковского «третьего тома» несомненны лермонтовские тона; для самой же лермонтовской традиции в поэзии Блока (а через Блока — и в дальнейшем развитии русской поэзии) существенное значение имела, как своего рода «посредствующее звено», поэзия Григорьева.
Среди массы очень неровных стихов Ап. Григорьева его лучшие, яркие и своеобразные произведения представляют собой как бы зерна, прорастание которых в будущем, в иных исторических условиях, дало одну из блестящих сторон поэтической системы Блока. Сам Григорьев такой системы создать не смог. Это было обусловлено многими причинами, и в первую очередь тем, что в эпоху напряженной исторической борьбы он хотел занять некую среднюю между борющимися лагерями позицию.