Мне военные люди давали

Черный хлеб двадцать первого года.

Значит, шел я по верной дороге,

По кремнистой дороге поэта,

И неправда, что Пан козлоногий

До меня еще сгинул со света.

Босиком, но в буденновском шлеме,

Бедный мальчик в священном дурмане,

Верен той же аттической теме,

Я блуждал без копейки в кармане.

Ямб затасканный, рифма плохая

Только бредни, постылые бредни,

И достойней:

"О, матерь Ахайя,

Пробудись, я твой лучник последний..."

1958

БЕССОННИЦА

Мебель трескается по ночам.

Где-то каплет из водопровода.

От вседневного груза плечам

В эту пору дается свобода,

В эту пору даются вещам

Бессловесные души людские,

И слепые,

немые,

глухие

Разбредаются по этажам.

В эту пору часы городские

Шлют секунды

туда

и сюда,

И плетутся хромые, кривые,

Подымаются в лифте живые,

Неживые

и полуживые,

Ждут в потемках, где каплет вода,

Вынимают из сумок стаканы

И приплясывают, как цыганы,

За дверями стоят, как беда,

Сверла медленно вводят в затворы

И сейчас оборвут провода.

Но скорее они - кредиторы

И пришли навсегда, навсегда,

И счета принесли.

Невозможно

Воду в ступе, не спавши, толочь,

Невозможно заснуть, - так

тревожна

Для покоя нам данная ночь.

1958

синицы

В снегу, под небом синим,

а меж ветвей - зеленым,

Стояли мы и ждали

подарка на дорожке.

Синицы полетели

с неизъяснимым звоном,

Как в греческой кофейне

серебряные ложки.

Могло бы показаться,

что там невесть откуда

Идет морская синька

на белый камень мола,

И вдруг из рук служанки