Я не собирался расспрашивать, откуда взялись гинеи. Как будто мне было не все равно! Но я спросил старину Раффлса, как, черт возьми, ему удалось напасть на мой след, и в награду получил довольную улыбку, с которой старые джентльмены потирают руки, когда старые леди начинают клевать носом. Раффлс задумчиво выпустил идеальное кольцо голубого дыма и ответил:

— Я ждал, что ты задашь этот вопрос, Кролик. Давно я не делал ничего, чем бы так хотелось похвастаться! Прежде всего я, конечно, вычислил тебя по этим статьям о тюремной жизни. Они были не подписаны, но рука-то была твоя, рука моего Кролика!

— А кто тебе дал мой адрес?

— Да я уговорил твоего дорогого издателя, зашел к нему как-то ночью, когда я, как и подобает привидению, отправляюсь на прогулку, он через пять минут и выдал со слезами твой адрес. Я представился твоим единственным родственником, твоя фамилия — это не твоя настоящая фамилия, сказал я, а если редактор настаивает, я могу назвать и свою фамилию. Но он не настаивал, Кролик, и, когда я спускался от него по лестнице, твой адрес уже лежал у меня в кармане.

— Вчера ночью?

— Нет, на прошлой неделе.

— Так это было твое объявление, и телеграмма тоже твоя!

Я был так взволнован, что просто забыл о том и о другом, иначе я бы вряд ли так объявил, что наконец-то все понял. Мне даже стало как-то не по себе.

— Но к чему все эти ухищрения? — раздраженно заявил я. — Почему просто не взять кеб и не приехать прямо ко мне?

Раффлс не сказал мне, что я, как всегда, безнадежен, не стал называть меня милым Кроликом. Он немного помолчал, а потом заговорил таким тоном, что мне стало стыдно:

— Видишь ли, Кролик, я сейчас существую, так сказать, в двух или трех ипостасях: в одной — я на дне Средиземного моря, в другой — я старик из Австралии, мечтающий умереть на родине, которому в настоящий момент нечего опасаться умереть где бы то ни было вообще.