Так тает страха лед в любви огне… Луна зашла, туманы и затменья Позор мой скроют после наслажденья». Рукой преступной он рванул замок И в дверь ногой ударил дерзновенно… Сова близка, голубки сон глубок, Предательством здесь пахнет и изменой! От змей мы удираем прочь мгновенно… Но спит она, и страх неведом ей, Безгрешной жертве яростных страстей. И, крадучись, он в комнату вступает И видит белоснежную постель… Но занавес Лукрецию скрывает. Глаза горят — злодей приметил цель, А сердце, словно в нем бушует хмель, Дает рукам тотчас же приказанье: Снять облако, открыв луны сиянье. Как огненное солнце иногда, Прорвав туман, нам взоры ослепляет, Так и его глаза, взглянув туда, Где высший свет властительно сияет, То жмурятся, то без конца мигают… Виной тут свет, а может быть, и стыд, Но взор еще ресницами прикрыт. Томились бы глаза его в темнице. Тогда б они не причинили зла, Тогда бы с мужем счастьем насладиться Лукреция невинная могла… Но их в плену недолго держит мгла, И губит взгляд зловещий вожделенья И жизнь и счастье ей в одно мгновенье. Румянец щек над белою рукой… Подушка тоже жаждет поцелуя. И, с двух сторон ее обняв собой, Она в тиши блаженствует, ликуя… Лукреция лежит, не протестуя; Как символ добродетели, она Во власть глазам бесстыдным отдана. Как маргаритка на траве в апреле, Над пеленой зеленых покрывал Ее рука откинута с постели: Алмазный пот на белизне сверкал.