— Ты избегаешь меня! — сказала она, повернувшись к птицам, чтобы он не заметил слез, выступивших у нее на глазах. Голос, кажется, ничем не выдавал ее чувств. Голос она умела хорошо контролировать — научилась этому во время своей непродолжительной супружеской жизни. Тогда приходилось много играть. То изображать страсть перед этим сукиным сыном, то наоборот — притворяться равнодушной, когда она слышала его оскорбления, на которые покойный не скупился. Как и всякий деревенщина.

— Я был занят, — сказал он, глядя на тех же самых птиц, чтобы его ложь не была очевидной.

Птицы смотрели на них, безмолвные свидетели. Иногда они опускали головы в воду, чтобы выловить что-нибудь вкусненькое. Павлу всегда казалось странным, что эти создания с кривыми толстыми клювами, непропорционально длинными лапами, выглядят в целом так изумительно грациозно. Фламинго были созданы гениальным художником, великим творцом; глядя на них, Розен уже не верил в естественный отбор.

Она промолчала. Все было и так ясно. И сказать больше нечего. Что бы ни пришло сейчас ей в голову, только испортило бы все окончательно. Хотя, казалось бы, — куда хуже…

Он тоже молчал. Что он мог рассказать ей? Что ему почти каждую ночь снится та казавшаяся бесконечной пустыня, в которой они пытались скрыться, забыв, что в эпоху технического прогресса не осталось места, где можно было бы спрятаться?

То снится акула, разрывающая несчастного Костаниди. Неплохой психологический трюк, господа. Куда действеннее, чем замки с запорами, чем кандалы, в которые вы могли нас заковать. Впрочем, средство старое на самом деле. Заложники! В случае нового побега часть сотрудников Ред-Рока, не самая важная, разумеется, часть, превращалась в заложников. Незаменимых людей у нас нет!