Между тем именно об этих последних ведутся все диспуты, и, смею сказать, они

не столько заострили ум, сколько обострили разногласия между людьми, скорее

ограничив практику, чем продвинув теорию нравственности. Если я могу

польстить себя мыслью о некотором достоинстве моего Опыта, оно в том, что

Опыт не впадает в крайности доктрин, якобы противоположных, обходит термины,

слишком невразумительные, и вырабатывает умеренную без несообразности,

краткую без недомолвок систему этики.

Я мог бы сделать это в прозе, но предпочел стих и даже рифму по двум

причинам. Первая из них очевидна: принципы, максимы или заповеди в стихах и

более поражают читателя сначала, и легче запоминаются потом; другая причина

покажется странной, но она тоже истинная; я убедился, что, выражаясь таким

образом, достигаю большей краткости, чем в прозе, а нет никакого сомнения:

сила, как и изящество доводов и предписаний, во многом зависит от их

сжатости.

Я оказался неспособен трактовать эту часть моего предмета более

подробно, избегая при этом сухого и скучного, или более поэтически, не

жертвуя при этом ясностью ради красот или точностью ради отступлений,

сохраняя к тому же в безупречной непрерывности цепь доказательств; если

кто-нибудь смог бы сочетать все это, не нанося урона ничему в отдельности, я

бы охотно признал его достижение выше моих сил.

То, что ныне публикуется, следует лишь рассматривать как общий атлас

человека, где обозначены только крупнейшие материки, их протяженность, их

границы и взаимосвязи, тогда как частности опущены для того, чтобы

представить их более полно на картах, которые должны за этим последовать.

Соответственно, эти эпистолы в своем продолжении (если здоровье и досуг