Ландсман улыбается, отступает в сторону, показывает внутрь.

— Нет, администратор там, в холле.

Но кроха-старик стоит, не желает покидать уютный дождь, борода его развевается, как белый флаг перемирия. Он озирает безликий фасад «Заменгофа», его слепые окна, серые в уличном освещении, окна-щели, прорезанные в грязном белом кирпиче. Всего три-четыре квартала от кричащей, пестрой Монастир-стрит. Неоновая вывеска «Заменгофа» мигает ночным кошмаром постояльцев «Блэкпула».

— Заменгоф, — повторяет старик, косясь на беснующиеся буквы вывески. — Не Заменгоф… Заменгоф…

По улице поспешает латке, нахальный салага по фамилии Нетски, придерживает рукой широкополую форменную шляпу.

— Детектив, — пытается доложиться латке, теряет дыхание, кивает деду. — Привет, дедуля. Детектив, извините, срочный вызов, задержался на минутку. — От Нетски пахнет свежевыпитым кофе, на правой манжете его синей куртки белеет сахарная пудра. — Где покойник?

— В двести восьмом, — просвещает его Ландсман и еще на шаг отступает в сторону, поворачивается к деду. — Ну, как, дедуля, заходим?

— Нет, — отвечает Илия беззлобно, чуть ли не ласково. С сожалением? Или с мрачным удовлетворением человека, привыкшего испытывать разочарования? Рьяный блеск глаз скрылся за пеленою слез. — Я просто поинтересовался. Спасибо, офицер Ландсман.

— Детектив, — поправил Ландсман, удивленный памятью старика. — Вы меня помните, дедуля?

— Помню, все помню, дорогой. — Илия вытаскивает из кармана пушке — деревянную шкатулочку-гробик размером с портсигар. Коробка выкрашена в черный цвет, на ней надпись на иврите: «Л'ЭРЕЦ ИСРОЭЛЬ». В коробке узкая прорезь для монет или сложенных долларовых бумажек. — Скромное пожертвование?

Никогда еще Святая Земля не казалась евреям Ситки столь отдаленной и недосягаемой. Она затерялась где-то на другой стороне планеты, и управляют ей люди, объединенные решимостью не пускать туда никаких евреев, кроме горстки самых запуганных и мелких.