То, что до нас дошло от художественной литературы IV века, в особенности от поэтических произведений, так скудно и по большей части так фрагментарно, что полного представления о ней составить не удается даже крупнейшим историкам греческой литературы; в эту крайне бурную эпоху в жизни Греции и особенно Афин выступает на первый план не чисто художественная продукция, а произведения ораторского искусства, философские диалоги и исторические сочинения.

Однако изображение индивидуальных переживаний уже не в чисто мифологических образах все же возникает то тут, то там; и рука об руку с ним идет процесс разрушения строгих границ между различными жанрами. Ярким примером того и другого является творчество Антимаха. Уроженец Колофона, сперва испробовавший свои силы в сочинении эпоса «Фиваида», он выступил в Афинах с поэмой «Лида», написанной в память его умершей возлюбленной элегическими дистихами; это произведение не заключало в себе философских размышлений и поучений, как элегии VI века, а представляло собой поэму из нескольких песен, перечислявшую случаи несчастной любви и потери любимых женщин, взятые из мифов, то есть оно приближалось по тематике к эпической поэме; но употреблением элегического размера Антимах нарушил границы эпического жанра и тем самым проложил путь позднейшим поэтам-александрийцам; в свое время он успеха, очевидно, не имел, о чем свидетельствует анекдот, впоследствии переданный о нем Цицероном («Брут», гл. 51): когда публика стала расходиться, не дослушав его «Лиды» до конца, и его единственным слушателем остался Платон, Антимах якобы сказал: «Один Платон для меня ценней многих слушателей». Это его высказывание говорит уже о новом подходе автора к своему произведению, рассчитанному не на широкий общественный отклик, а на ценителя. Именно этот взгляд на свое творчество побеждает в эпоху эллинизма у крупнейших поэтов.