– Куда ты?

– Автомат там.

– Ладно… Есть в машине автомат… Скорее…

Зарема не поняла, почему они должны ехать, но не воспротивилась. Если так муж говорит, значит – надо. Арчи же радовался и смеялся. И без умолку что-то лопотал, помахивая пухлой белой ручкой. Кожа у сына, как у матери, – очень белая, тогда как отец всегда был смуглым. Ребенок до этого никогда на машине не ездил и не знал, что это такое. И ему нравилось, когда машину подбрасывало на выбоинах дороги. А дорога по военному времени из одних выбоин и состояла.

Село большое, по ущелью в сторону шоссейки вытянутое. Арчи успел прокатиться в свое удовольствие. А на выезде, около развалин старого телятника, началась стрельба.

– Пригнись… – приказал Адлан жене.

Она сама пригнулась, как куст дикой прибрежной алычи, и накрыла собой сына, оберегая.

Адлан стрелял из окна машины. Из разбитого окна. Маленький Арчи смеялся и пытался выбраться из-под матери, принимая это за веселую игру, за продолжение той игры, когда подбрасывало машину. И совсем не боялся выстрелов. Совсем не боялся громких, резких мужских криков. Он думал, что мужчины тоже играют.

– Вправо забирай… – закричал человек, сидящий спереди. – Вправо! Слева гранатомет…

А потом что-то ударило в машину, подбросило ее. Почти сразу же запахло гарью. И больше Зарема ничего не помнит.

Она пришла в себя и как-то сразу поняла, по запаху, что ли, по тишине ли вокруг, что находится в больнице. Рука была в гипсе, голова обмотана бинтами так туго, что было больно. Должно быть, больно было не из-за повязки. Но ей казалось, что именно из-за бинтов и идет к ней боль, пульсирует точечными ударами в горящем лбу. Память не покинула ее, и все происшедшее Зарема помнила хорошо. Но больше всего помнила страх…

– Арчи… Адлан… – глядя на медсестру, которую увидела со спины, произнесла она едва слышно.

– Что тебе, милая?.. – Медсестра повернулась на голос, склонилась над Заремой. Пожалуй, помоложе ее самой, рыжая и веснушчатая, русская.