- Там были зеленые стены. Снизу потемнее, вверху - посветлее, и мне ничего не оставалось, как только глазеть на них. В те дни я часто думал о вас, Харолд Смит.

- Я вас знаю?

- Я как раз к этому и веду, Смит.

Он словно выплюнул это имя. Нервозность почти прошла. Отлично.

Илза стояла на коленях на коврике и улыбалась ему. Она сошла бы за любящую дочь, если бы не пистолет, нацеленный на ненавистного Харолда Д. Смита.

- Тогда у нас не было телевизоров, - продолжал он уже спокойнее. Телевизор был тогда в новинку. Хотя в Америке уже кое-кто обзавелся телевизорами, но там, где я сидел, об этом нечего было и мечтать, вот мне и приходилось пялиться на зеленые стены. У меня от них болели глаза, такие они были зеленые. И по сей день я не могу спокойно смотреть на траву. И на ваши бумажные деньги.

Харолд Смит напряг зрение, пытаясь разглядеть что-либо сквозь темную повязку. Он держал руки на коленях, боясь пошевелиться. Он знал, что у девицы в руках пистолет, нацеленный на него.

- Но в конце концов, - продолжал скрипучий голос, - нам все-таки поставили телевизор. Думаю, только он помог мне сохранить рассудок. Телевизор давал пищу уму. Он был моим окном в мир, ибо, как вы понимаете, в комнате в зелеными стенами не было окон. Без телевизора я бы, наверно, покончил с собой. Лишь ненависть может так долго поддерживать человека.

- Ненависть? Я вас не знаю.

- Ты ведь не видишь меня, Харолд Смит!

- Ваш голос мне не знаком.

- Голос? Последний раз ты слышал его в сорок девятом году. Помнишь?

- Нет, - медленно ответил Смит.

- Нет?! Неужели не осталось даже отдаленных воспоминаний? Ничего?

- Извините, но я не понимаю, о чем вы.

- О смерти, Смит, только о смерти. О моей... и твоей тоже.

Смит сильнее сжал колени руками.

- А не помнишь ли ты, что ты делал седьмого июня сорок девятого года?

- Конечно, нет. Кто же это может помнить?