По потолку топали так, что раскачивалась тяжелая люстра.

На кожаном кабинетном диване сидели совершенно ошарашенные Андрей и Михаил.

Аркадий Аполлинариевич как раз приступил к повествованию о своей сто пятнадцатой любви, проистекшей в далекой-далекой молодости, и они не слишком понимали, удастся им сохранить рассудок или даже не стоит сопротивляться.

Хозяин был высок, в домашней стеганой курточке и штанах со штрипками по моде девятнадцатого века. Художник из него, откровенно говоря, получился отвратительный, но импозантен он был и образован до жути.

Андрей, несмотря на абсурдность происходящего, слушал его не без любопытства. Михаилу давно стало дурно.

Когда появилась Татьяна с чашками и енотом, Андрей подскочил с места и уставился на нее, как на привидение любимой тетушки.

Она стояла перед ним, и в ее глазах все так же плескалось безбрежное море. В его неизведанных глубинах наверняка утонуло множество кораблей, но юношу это не столько пугало, сколько манило. Он понимал и то, что она старше: его ровесницы не смотрели так, не могло у них быть такого взгляда — спокойного, уверенного, чуть ироничного. И не могло быть такой улыбки.

— Вы! — невпопад сказал он. — А я…

— А я так хотела еще раз вас увидеть, — спокойно ответила Тото.

У Михаила чуть глаза на лоб не выкатились.

Аркадий Аполлинариевич чувствовал себя в этой ситуации как рыба в воде. Он очень любил молодежь, и ему нравилось, когда юные существа испытывали друг к другу симпатию. Это укрепляло его в вере, что у детей все сложится лучше, чем у него, и что так, собственно, и должно быть: он прожил трудную и странную жизнь, но зато его любимая деточка, его Тото однажды будет счастлива. И что еще ему, старику, нужно? Главное, он видит, как смотрит на нее этот милый молодой человек, так хорошо разбирающийся в искусстве.