— Голубушка! Вы что, под танк попали?

— Ценю деликатность, с которой задан вопрос, Николай Сергеевич, — ухмыльнулась Татьяна. Впрочем, ухмылки этой — жесткой и невеселой — врач видеть не мог, ибо пациентка его как раз одевалась за ширмой. — Положим, под танк. Устраивает?

Врач резко изменил тон:

— Вы, наверное, и сами понимаете, что шансов у вас никаких. Я даже не стану голову морочить и что-то рекомендовать. Послушайтесь хорошего совета: не тратьте время, нервы и деньги. Поставьте Богу свечку, что вас вообще из этой мозаики сложили. И живите как живется.

Она вышла к столу, за которым он строчил в ее карточке какие-то непонятные закорючки. Всем известно, что почерк врача — иероглифы, недоступные даже гению Шампольона. Их можно продавать сотрудникам иностранных разведок под видом новых шифров и неплохо на этом зарабатывать. И потому она не смогла прочитать диагноз, хотя честно старалась.

Когда она возникла перед его глазами, он замер на несколько секунд, потом встряхнул головой и повторил:

— Живите всем на радость. Такие чудеса случаются раз в триста лет, поверьте двоечнику.

И протянул было руку, чтобы погладить по плечу, утешить. Но не посмел, отдернул. И долго еще, целый длинный приемный день все гадал, отчего вдруг испытал смущение и неловкость — он, врач, видевший, казалось, все. Это незнакомое ощущение его раздражало и вызывало досаду, ибо стояло поперек опыта и биографии, явственно указывая, что где-то есть другая жизнь. С возлюбленными, а не любовницами; нежностью и трепетом, а не примитивным желанием на три минуты ровно; трогательными отношениями, а не их постоянными выяснениями. И потому он кинулся к медсестре чуть ли не в ярости:

— Ребенка она хочет. Хочет она, и вынь да положь! Это вообще чудо, что она тут, — и он указал пальцем на пол, — а не там! — и взбешенно несколько раз потыкал в давно уже не беленный потолок. — Какие могут быть дети после такой встряски? Куда? Зачем?!!