- Я даже знаю, что у вас есть вид на жительство во Франции, - торопливо сказал незнакомец. - Поверьте, что я проделал очень большую работу. Вы мне нужны, Дронго, и поэтому я жду вас завтра утром.

- А почему бы вам самому не прилететь ко мне?

- Мы поговорим и об этом, - пообещал на прощание незнакомец. - Так вы согласны?

- Я люблю летать в Париж, - задумчиво произнес Дронго.

- Спасибо, - обрадовался незнакомец, - до свидания.

Ровно через две минуты в дверь позвонили. Интересно, как они открыли автоматический замок в подъезде, подумал Дронго. Неужели они знают код? Он посмотрел в "глазок". Это был тот самый молодой человек, который передал ему письмо. Дронго открыл дверь, и молодой человек протянул ему второй, более объемистый конверт.

- Мы будем ждать вас утром внизу, у подъезда, - сообщил он на прощание. В конверте оказалось пять новых пачек стодолларовых купюр и билет первого класса авиакомпании "Эйр-Франс" до Парижа. Он задумчиво положил билет на столик, сложил деньги и отправился собирать свои вещи. Нужно было успеть со всем до утра.

День первый

Он действительно любил этот город. Ему казалось, что он знал его почти так же хорошо, как свой родной город у моря, где родился и вырос. Как Москву, где провел большую часть своей жизни. Как Нью-Йорк, в котором он работал какое-то время в качестве эксперта. Париж был для него не просто столицей Франции и городом, который ему нравился. Он в полной мере отвечал лаконичной формуле хемингуэевского выражения любви к Парижу - "праздник, который всегда с тобой".

За время своих частых переездов Дронго научился ценить и понимать как прелесть маленьких, игрушечных городков Европы, так и роскошь азиатских столиц с их дворцами и памятниками старины, пугающие размеры конгломератов высотных зданий Америки, пеструю смесь стилей и эпох латиноамериканских мегаполисов. Ему нравились многие города мира. Величественный Лондон, древний Рим, роскошный Мадрид, прекрасный Сан-Франциско, очаровательный Буэнос-Айрес, эклектичный Берлин, причудливый Пекин, изысканный Санкт-Петербург - для него это были вехи не только мировой культуры, но и его собственной души.