Уже светало, когда он сел оформлять истории болезней, начав с неуспевшей обрасти бумажками анализов и исследований истории Юрия Зимина.

На пятиминутке Костюкович сидел, помаргивая слипавшимися воспаленными глазами, его покачивало, готов был тут же в ординаторской растянуться на полу, но только бы вырубиться из яви, уплыть в глубину сна. Когда все разговоры шли уже к концу, неожиданно вошел главврач. У него была страсть делать такие неожиданные налеты в отделения и устраивать профилактические разносы, поскольку повод для этого в любом отделении можно было найти всегда. Длилась говорильня час; персонально Костюковича ничто, слава Богу, не касалось, слушал он громоподобные речи главного вполуха. Наконец, в начале двенадцатого все закончилось. Но тут позвонила начмед, Костюковича поймали уже в коридоре и вернули к телефону.

- Марк Григорьевич, где история умершего Зимина?

- Я после ночи, Варвара Андреевна, только сейчас освободился, собирался к вам, - сказал он.

- Давайте быстренько...

Он поднялся этажом выше.

- Садитесь, Марк Григорьевич, есть разговор, - сказала начмед, когда он вошел. - Как ночь была?

- Кошмар, - коротко ответил он, подавая ей бумаги.

- Приезжали за трупом Зимина, а у меня - ничего, где его история болезни? - она постучала по бумагам пальцем с коротко остриженным ногтем (еще недавно была хирургом, привычка так стричь ногти сохранилась). - Я сказала, что после трех все будет готово. Так что вот-вот... - взглянула на электрочасы, висевшие над дверью.

- Но вскрытия еще не было, - сказал Костюкович.

- Я тут выдержала осаду. Почитайте, - начмед протянула ему листок.

Это было заявление матери Зимина с категорическим требованием не производить вскрытия, а немедленно выдать ей тело сына.