В ее жизни все меньше оставалось места для радости. Григорий как бы уходил от нее и забирал эту радость с собой.
Они жили без детей, и это тоже мешало обоим и отдаляло их друг от друга.
— Знаешь, я стала раздражительной,— сказала она как-то.— Был бы ребенок, было бы все иначе.
— А что «иначе»?— возразил он. — Было бы хуже.
Но сам он далеко не был уверен в своих словах.
— Вон посмотри у соседей... у этих самых... как их? Из пятого дома. Один сын в колонии, другой не учится нигде, третий...
— Это зависит от родителей,— уверенно отпарировала Софья
«Может, она и права»,— думал Григорий, не раз потом вспоминая тот разговор.
Вечера у Сони оставались ничем не заполненными. А днем она снова встречала тех мужчин, которые не жалели приятных для нее слов и не скупились на внимание.
Она сказала Григорию об этом, сравнивая его с теми:
— Это настоящие мужчины, не то, что ты.
Трубин не придал значения этим ее словам, лишь усмехнулся:
— С чужими женами они все такие.
Много времени Софья проводила с соседями. На окраинной затравевшей улице, в маленьких, покосившихся от времени, домиках кто только не жил. Во дворах собаки и огороды. У ворот скамеечки. Вечера Софья высиживала на этих скамеечках с соседками.
К ним подходил пьяненький дядя Костя, машинист копра, с таким же пьяненьким помощником машиниста Ванюшкой Цыки- ным.
— Где напились-то, дядя Костя?— спрашивала его крановщица Груша.
— А, не спрашивай! Пили под забором, напротив магазина. А потом надоело. Я ему и говорю: «Чего мы тут сидим? Пойдем ко мне на белую скатерть!»
Все хохочут. Отпускать дядю Костю никому не хочется. Без него скучно.
Крановщица увидела у него в кармане горлышко бутылки.