— Видал бы я таких в белых тапочках в гробу!

— Вместе же работают... на одном копре. И скандалят.

— А ты думаешь, они помнят? Спроси завтра обоих — ничего не помнят. Еще скажут: не ври, баба.

Дядя Костя возвращается к женщинам и то ли от водки, то ли от посрамления Ванюшки Цыкина мягчеет и начинает жаловаться на жену.

— Работаешь, работаешь, а придешь домой, и не имеешь права обняться с женским телом.

Над забором видна голова его жены и через дорогу летит ее зычный голос:

— А ты забыл, что этому женскому телу в получку принес одну десятку?

— И по сто приносил,— бормочет дядя Костя,— а все равно...

Внезапно его охватывает чувство неудобства и смущения и он уныло идет домой спать.

Все эти люди, как видела Софья, были простые и отзывчивые, веселые, добрые и незлопамятные. И хотя то, чем они жили, было чуждо и 'непонятно Софье, она оправдывала их потому, что ей ка­залось, что во всех этих людях было что-то впитано в себя от этих серых домов и картофельных огородов, от цепных собак и осевших в землю скамеек, от дороги, заросшей травой и тополиной порослью, от всех тех обитателей этой окраины, которые давно умерли... Ей думалось, что достаточно снести все эти дома и заборы и тогда и дя­дя Костя, и крановщица Груша, и бетонщик Быховский с матерью будут какими-то не такими. Но пока дома оставались и заборы ос­тавались... И Софья сидела на вросшей в землю скамейке и смот­рела, как текла вокруг нее непонятная ей жизнь.

Она и сама впитывала в себя то, что впитали до нее эти люди от серых домов и огородов, от заборов с колючей проволокой. И чу­жое пьяное горе стало ей казаться порой смешным и забавным.

Слава Быховский, напившись, хвастался на всю улицу: «В мо­их кудрях немало запуталось женщин!» Софья хохотала вместе со всеми над пьяным и до нее не доходила простая мысль о том, что ведь здесь стоит жена Быховского с глазами, полными слез.