Накричавшись и накуражившись, он засыпал на стуле за сто­лом и всю ночь скрипел зубами, стонал, мычал и выкрикивал что-то.

Иногда он не ночевал дома, а утром приходил без пиджака и ботинок, без часов.

Григорий не мог понять, почему мать, страдая от такой жизни не меньше, чем он, ее сын, все же не прогоняла отчима, а жила с ним, все надеясь на что-то, хотя надеяться было не на что.

Мать всегда очень жалела, что потеряла первого мужа, отца Григория. Она любила вспоминать о той жизни, о первом муже. И. бывало, выпивая в гостях, рассказывала при отчиме, что «у Алек­сея, когда он определился в упродком, была лошадь Карагез и бога­тый казак из станицы Пресногорьковской давал за нее двадцать пудов хлеба». Еще она говорила, что «Алексей увел из-под носа от­ступавших колчаковцев пять тысяч баранов и пригнал их к крас­ным».

Потом она рассказывала, как родственники гуляли ка вечерин­ке. «У Алеши был наган и его попросили показать оружие». Наганпереходил из рук в руки, а кончилось тем, что мамин брат неожи­данно для всех нажал на курок. Грянул выстрел и пуля попала в ногу какой-то женщине. «Алексея уволили со службы, а при чистке партии он перестал быть коммунистом».

Жизнь надломила отца. Ему казалось, что он никому не нужен, что он лишний на свете. Пошли ссоры, взаимные обвинения. После одного из скандалов он оставил семью, а через несколько месяцев заболел тифом и умер.

Мать как-то говорила, что она виновата в его смерти. Почему она Еиновата?

...Григорий поднял тяжелую голову. У столика — бригадир мон­тажников Цыбен Чимитдоржиев. На скуластом, темном от загара лице — ожидание. От сапог натекли лужи. Мокрые волосы свиса­ли Цыбену на лоб, с них стекали капли по щекам.