Надсмотрщик снова заговорил с ним:

— Не поймите меня превратно, но…

— Так что же вы хотите мне сказать?

Тот задумчиво уставился на костюм бывшего заключенного. Эта одежда уже вышла из моды, но когда-то явно стоила немало.

— Таким, как вы, не очень везет, и их мало в Стейтвилле, — наконец сказал он. — Большинство из тех, что сидят у нас, честно заслужите свой срок. Вы — другое дело. Вы — джентльмен. Вы привыкли зарабатывать большие деньги, и притом честно. Сколько вы зарабатывали в неделю, Джексон?

Тот задумался.

— В «Чез-Пари» я зарабатывал две с половиной тысячи, но в среднем выходило тысяча в неделю.

Надсмотрщик тихо присвистнул.

— Двести пятьдесят тысяч в год! В три раза больше начальника тюрьмы.

— Ну и что? — вызывающе спросил Джексон. Надсмотрщик окинул его взглядом и подвинулся к Джексону, положив ему на колени свою тяжелую руку.

— Смотрите, не попадитесь сюда снова, дружище. Я, конечно, понимаю ваше состояние. Вашу душу гложет ненависть. Но если вы пойдете против них, то ничего, кроме вреда себе, не добьетесь.

Джексон сделал глубокую затяжку. Ему страшно захотелось выкурить сигару.

— Вы мне сочувствуете… почему, собственно?

— Потому что вы мне нравитесь. Мы часто говорили между собой, что вы честный человек, но что с Флипом Эвансом трудно бороться. Не делайте этого, Джексон, не губите себя.

На руках у одной из женщин зашевелился ребенок и показалось, что именно он неожиданно сказал:

— О'кей! Я скажу ему это…

Женщина страшно удивилась:

— Вы слышали? Моя крошка заговорила.

Надсмотрщик пожал плечами и углубился в чтение газеты. Харт опять уставился на девушку, сидящую дальше по проходу.