Исключительно мне.

«Бегите за кордоны», - сказано там.

А не разные ли это страны - ночь и день? Не выйти в ясный день - значит, спрятаться, бежать в глухую ночь, в иную, по сути, державу.

Стало быть, я следую совету письма. Ах, господи, как сами всё мы усложня­ем!..

Малюта!

Вот кто во всем виноват!.. Малюта был, Малюта есть, Малюта будет.

Ну, уж нет, сказал я себе, не будет. Я, понятно, высижу сегодня дома - пусть он думает, что я и вправду ему верен, а уж завтра.

Что же, завтра мы посмотрим.

Промелькнула, впрочем, хитрая мыслишка: «Ведь пятьсот рублей, поди-ка, точ­но - серебром.»

Я чуть замешкался. Соблазн, конечно, и немаленький.

Не так уж нынче мы богаты. Это часто угнетает, не дает спокойно думать. Ту­жишься, изобретаешь что-то, лишь бы выкрутиться, - и впустую все. А тут.

Да наплевать, в конце концов, есть вещи поважнее, есть какие-то пределы, черт возьми!

Я схватил письмо и разодрал на мелкие клочки, и вышвырнул в окно, пустив в дом порцию пьянящей стужи.

Я не хотел читать. Я знал, что там написано. Я всё-всё знал. Так мне каза­лось.

Почему, кто надоумил вдруг?

И было чувство, будто под окном, внизу, среди сугробов, как раз сейчас стоит Малюта и, смешно раскинув руки, ловит пляшущие на ветру бумажные обрывки, чтоб, собрав их воедино, где-то затаиться и опять прислать мне новое письмо, по сути, то же самое, где будет вновь благодарить - за дело доброе, за то, что давеча помог.

А я не представляю, можно ли совсем без добрых дел! Хотя, естественно, всегда средь них способно затесаться и такое, словно бы случайное, последствия которого не сразу и видны, непредсказуемы, если угодно.

Думаешь, как лучше, а выходит.

Черт-те что!

Вот так и помогаешь сплошь и рядом: сам не зная, для чего, неведомо кому. На­тура, видите ли, благородство застарелое в крови.