Вечером второго июля общежитие опустело. Первый этаж был сдан в аренду банку, на втором помещалась фирма, торговавшая обувью; на третьем располагались комнаты кастелянши, коменданта, комнатка, где спали по очереди вахтеры, а также паспортистка. Остальные помещения на этаже занимали студенты-заочники во время сессий, но сейчас их, конечно, не было. Четвертый этаж тоже почти опустел – те немногие студенты, которые остались в здании на лето, предпочли поселиться неподалеку друг от друга и воспользовались комнатами своих знакомых на пятом этаже. Вот там-то, на кухне, и разговаривали две девушки. Одна присела на отключенную газовую плиту и курила, пуская дым в потолок, другая стирала в раковине белье и злобно говорила.

– Свинья наш ректор! Жалко ему, что ли, если мы тут поживем! Отрубить свет, надо же догадаться!

– Ну-ну, – меланхолично вздыхала ее подруга, выпуская толстую струю дыма из накрашенных губ. – Чего ты удивляешься, он нас, иногородних, за людей не считает! А между прочим, сам, как и ты, – из Рязани… Только предпочел об этом забыть… Но ты, Наташка, тоже хороша…

– Что? – злобно откликнулась та.

– А то… Сколько можно тянуть? Когда на аборт ляжешь?

– Когда смогу… – убито ответила Наташа, бросая белье и вытирая лоб мокрой рукой. Это была совсем молоденькая девушка – пухленькая, хорошенькая, с детским взглядом прозрачных голубых глаз. На ней был надет старый фланелевый халатик, под которым уже явственно выделялся живот. – Я не хочу аборт, Маринка, пойми! Они из меня все нутро выскребут… Страшно…

– А ты чего хочешь? – прищурилась та.

– Искусственные роды… – жалобно сказала Наташа.

– Езжала бы домой да сказала все матери, – фыркнула Марина. – Ну не убьет ведь она тебя!

– Она – нет… – хмуро ответила Наташа. – А если отчим узнает…

– Ну и кто он тебе? Отчим… Ведь не отец!