Лениво жующий жвачку парень с автоматом, так же лениво поднимавший его на меня посреди двора, так и не понял, что произошло – я сбила его “жигулем”, так что очередь прошла надо мной. И четыре раза проехалась по нему туда сюда, пока он не затих.

И оглянулась – слева выскочивший из школы физрук методично бил по голове бейсбольной битой четвертого падающего бандита.

И тут от стены дома отделилась черная фигура. Хладнокровно, беспощадно, без спешки... От нее просто страшно повеяло смертью. Это был профессионал. Он хладнокровно вскинул пистолет с глушителем на меня, и ни я, ни физрук к нему уже не успевали.

Но вместо того, чтобы выстрелить, он вдруг упал. И в голове его зияла дырка. Он словно как-то даже не мог поверить, что это его убили – такое у него было дурацкое мертвое лицо. Я тоже не могла поверить. Пока из дверей школы не выбежал наш военрук с личным, подаренным еще Жуковым, именным револьвером в дрожащей руке. Ствол револьвера дымился.

Но мне было все равно. Я распахнула дверь машины и теперь смотрела на Ольгу Ивановну как тупая и замороженная, не в силах ни встать, ни поверить, что это случилось. Я не могла вообще мыслить – внутри все как отнялось. Это была последняя нить любви, которую подарило мне детство.

А потом заметила военрука. Который, вместо того, чтоб броситься к убитой, бросился с пистолетом ко мне.

- Брось оружие, чеченская террористка! – заорал он. – Застрелю, шахидка, бросай пулемет!

- Это же Пуля! – укоризненно сказал ему как-то очень посерьезневший физрук.

- У нее мама чеченская террористка! – заорал тот.

- Придурок, у нее мама твоя двоюродная сестра! – проговорил физрук.

Тот замер, а потом уже более спокойным голосом сказал:

- А ну признавайся Пуля, когда ты вернулась из Афганистана из лагеря боевиков?!

- Не помню, – сказала я. – Афганистан это магазин женской одежды на Невском, да?