Тень оконной рамы крестом лежала на ее обнаженной груди — сегодня был ее день рождения, и она делала себе подарок, купаясь в лучах лунного света, как научила ее бабушка. Бабушка-пропойца и сбежавшая мама были правдой, когда она рассказывала о них человеку за стенкой, но все было не так в лучах полной луны. В лучах полной луны она была принцессой, но как мог увидеть это человек из-за своей стенки?

Что-то тревожило его, что-то не давало заснуть, может быть, полная луна? Он посмотрел на серебряный диск сквозь жидкость в стакане, и его глаза стали серебряными.

Она закрыла глаза и поплыла в темноте, притянутая нитями лунного света, ее губы приоткрылись, соски отвердели, руки и ноги образовали косой крест.

Что-то тревожило его, что-то вращалось на периферии сознания и не могло проникнуть в него, как будто перечеркнутое серебряным крестом. Что?

Вращаясь, она уплывала во тьму, во тьме было хорошо, во тьме тонуло все, чего она не хотела помнить, и из тьмы прорастало что-то, чего она страстно желала, — острое, подобно серебряному шипу, оно таилось во тьме и прорастало в ее теле одновременно, — предчувствием боли и восторга.

Что вращалось на периферии сознания, что тревожило его, не давая заснуть? В памяти всплывали лица, множество лиц, лица были плотью его работы — живые и мертвые, неподвижные, плачущие, орущие — безглазая плоть, отлитая в памяти, как в гипсе, он шел по лицам, как по булыжникам мостовой, и вдруг в прорезях маски мелькнули глаза. Где он видел этот взгляд? Где?

Она открыла глаза — падение во тьму становилось слишком пронзительным — она прижала колени к груди, чтобы удержать парящее в пустоте сердце — и здесь ее настиг удар луны.

Он убрал стакан с груди и встал, прислушиваясь, — ему показалось, что за стенкой раздался всхлип или стон. Но все было тихо, в комнате плавали лунные тени. Он глотнул из стакана — зеркало на стене повторило жест, и он застыл, глядя в лицо, проступившее из его серебристой поверхности.