Свою машину Грошев оставил и поехал на милицейской.

Справа и слева от обсаженной вековыми деревьями дороги быстро проносились ухоженные поля, рощицы, проплывали хутора. Одну из рощиц неторопливо и настойчиво атаковывали два бульдозера. Они срезали кустарник, выдирали из земли пни и еще не вошедший в силу подрост.

Было в этом неторопливом, расчетливом движении тяжелых машин нечто такое, что встревожило Николая. Там, где он вы­рос, к деревьям относились уважительно. Их берегли, за ними ухаживали.

– Зачем такая жестокость? – спросил он Радкевичиуса.

– Корчуют? Видите ли, хутора сселяются в поселки. Остаются брошенные усадьбы. Зачем же пропадать земле?

Кажется, все было логично, но жалость к деревьям все еще держала Грошева, и он почему-то смущенно пробормотал:

– Но ведь это роща… Или сад. Разрослись бы…

Радкевичиус рассмеялся.

– Деревья, лес, роща в наших местах не всегда друг. Простоит такая брошенная роща несколько лет, выбросит па­сынков, семена во все стороны, и пахотная земля превратится в неудобь. А там, глядишь, и болото подберется. А пашни здесь и так не слишком много – в войну поля позарастали, да и за самой землей всегда требовался присмотр. Сейчас, когда хуторяне уходят в поселки, пашни прибавляется. Значит, бога­теем. И здорово богатеем.

Грошев молчаливо согласился с оперативником и перевел разговор.

– Повсеместное явление это самое богатение. А у вас в связи с этим работы не прибавляется?

– Ну, это богатство звериных инстинктов не вызывает. Оно общее, работает на всех. Поэтому профессиональных преступ­ников все меньше и меньше становится, практически, кроме гастролеров, их и нет. А вот непонятные случаи, вроде того, по которому мы едем, еще бывают. Молодежь иногда срывает­ся в блатную романтику. Пожилые люди вдруг начинают пере­живать периоды, так сказать, первоначального накопления. Но в целом… В основном – профилактика.