Он поглядел под ноги на разбитое стекло. Виной всему нетерпеливость – заслышав шум мотора, заторопилась и уронила. Встав в дверях спальни, потер виски – вдруг закружилась голова. Она лежала на шелковых простынях, правда, не снимая сари, будто позируя перед камерой. Волосы черным облаком раскинулись по подушкам. Кругом кровь, много крови. Она пропитала простыни и подушки, кровью забрызгана даже стена позади искусно вырезанного изголовья. Всюду кровь...
Еще до того, как его от ужаса вырвало, комната пошла колесом, кажущиеся огненными в слепящем свете окна пятна крови на стене закружились, как огни фейерверка... окно, надвигаясь на него, тоже поплыло по комнате, и он провалился в черноту.
* * *Окно... Он осознал, что неясный квадрат тусклого света – это окно. Он был недвижим, но не там, где... Лежал на кровати. Окно было там, где ему положено быть, если смотреть с кровати. Склоны Нанга-Парбат позолотили лучи заходящего солнца. Вытянутая в ее сторону рука была по локоть липкой. Пальцы – он ими пошевелил – слиплись. Приподняв бессильно повисшую голову, он попытался сесть и поглядеть на свою – красную? – руку. Почему красную и липкую? Под медленно вращающимся вентилятором жужжали мухи. Он повернулся. Мухи облепили ее тело, пируя на подсыхающей крови, покрывшей ее, простыни... его руку, его рубашку, лежащий между ними нож. Он наклонился над ней, отгоняя руками мух. Голова раскалывалась, желудок бунтовал. Его рассудок, казалось, отчаянно кричал, пытаясь вернуться к действительности. Касс непонимающе посмотрел на дыры в залитом кровью сари, потом на свои окровавленные руки. Скованный ужасом, он был не в состоянии пошевельнуться, еле сдерживая подступившую к горлу тошноту. Воспользовавшись его оцепенением, мухи снова облепили ее тело.