А уж сами заправилы Запада слепо и безоговорочно подчинены тем суфлерам, по чьей подсказке играют свои хорошо оплачиваемые роли. А потому после еврейской победы если и будет суд, то тщательно срежиссированный и скорый, а для знающих подоплеку как суда, так и событий, суду предшествовавших, будет выбор: примкнуть к победителям - тем или иным и помалкивать, события прошлого не комментируя или же - обречь себя на верную, скорее всего, гибель.

А что же он, Краузе? Ему ведь тоже придется затаиться до поры, посвятив себя последним разгадкам тибетских тайн из древних манускриптов, и каждая тайна - ключ к невидимой двери, ведущей в те миры, куда обычному смертному хода нет. И когда отыщется последний необходимый ключ, тогда, возможно, он получит все: вечную молодость, власть...

Невольно вспомнился фюрер: согбенный, со смертной тоской в немигающем больном взоре вопросительно и с надеждой устремленных на него, Краузе, глаз. Дай, как бы говорил этот взгляд, дай мне оружие и силу, дай...

Нет. Он не даст фюреру ничего. Пусть питается радужными перспективами, что рисуют ему каждодневно придворные астрологи - лукавые и трусливые, а он, истинно посвященный, тоже, как и астрологи, попросту будет тянуть время, занимаясь личным спасением, а не реанимацией трупа.

Обреченный Адольф... Ты ведь не знаешь основы основ: смысла своей миссии в нынешней инкарнации. Не знаешь, что одна и та же сила выпестовала как тебя, так и главного твоего противника. И сила эта, сатаной именуемая, столкнула вас, всего лишь попробовав: кто окажется наиболее годным для задачи будущего: задачи Пришествия.

Вы не антихристы, а лишь кандидаты. Кремлевский кавказец тоже слеп в действиях и тоже весьма самонадеян. И - озабочен личным бессмертием. Лукавый исподволь взлелеял в нем эту озабоченность, усердно нагнетая всю серьезность спектакля его диктатуры, чтобы актер и мысли не допустил, будто участвует всего лишь в репетиции, может, и генеральной, однако - в репетиции.