Я человек-робот, гражданин Прокурор.

И вот этот робот справедливо желает и вам под старость хотя бы восемь-девять таких лет, за что угодно. Хотелось бы, чтобы вся ваша семья в этот период дружно отвернулась от вас и слала в посылках одну поваренную соль. Чтобы все ваши многочисленные жалобы возвращались снова к вам, чтобы на ваших глазах люди вскрывали себе вены, животы и прочее и обливали кровью охранников. Чтобы висельников в вашей камере держали до утра, чтобы на вас ночью наскакивали крысы, а в супе ловились тряпки и чьи-то гнилые зубы. Чтобы вас, больного, за то, что вы вышли на воздух в неположенное время, тащили в ШИЗО) раздетым, в одном белье. Чтобы над вашими слезами и мольбами смеялись не только офицеры, но и зеки, чтобы вы обязательно пообщались с гомосексуалистами и маньяками. Чтобы вши всегда, денно и нощно, напоминали вам, где вы находитесь, а вид сапога и дубинки сразу и моментально вызывал у вас понос. Чтобы любой кулак приводил вас в ужас и трепет, чтобы вы жаждали смерти, но не могли умереть.

Я бы мог еще много чего пожелать вам, гражданин Прокурор, но, к сожалению, вы у меня не один, как, впрочем, и у Бога…

Многие люди вашего ранга и чуть ниже с нетерпением ждут подобной весточки, но не все, увы, ее получат. Разумеется, не все получившие такое чудо поверят, что мои пожелания сбудутся, но ведь и Николка Чаушеску до поры не верил, а люди желали и желали…

Не отчаивайтесь и мужайтесь, строгость и режим еще никому не шли во вред, особенно бывшим чиновникам. Вы обязательно обретете истину, и истина сделает вас свободным!

Ваш покорный слуга и почитатель

Александр Клюквин.

На дворе стоял уже девяностый год, и, казалось, нечего было опасаться…

Но однажды Сашку вызвали в штаб колонии, не было его часа два-три. Вернулся он хмурый и неразговорчивый, никому ничего не объяснял. Как впоследствии выяснилось, к нему приезжал какой-то тип из безопасности, комитетчик.