— Все ясно, — поднялся со стула Добято. — На месте станет ещё ясней.

— Как себя чувствуешь? — проявил «отеческую» заботу начальник. — Сердчишко, легкие?… Честно говоря, боюсь — не под силу тебе состязание с маньяком. Как там не говори, возраст… Обещаю, такая опасная командировка — последняя. Возвратишься — прикажу перевести на более спокойную должностенку…

— Перебирать бумажки? Увольте. Ежели и умирать — только на бегу! — невежливо возмутился Тарас Викторович. — Не бойтесь и не сомневайтесь — с убийцей Николая и его семьи поквитаюсь по высшему счету. Никуда не сбежит!

Генерал внимательно всмотрелся в слегка прищуренные, окаймленные снизу синеватыми полуовалами, глаза сыщика. Его насторожило выражение «поквитаюсь по высшему счету». То-есть, пришибу падаль!

Если сказать честно, он и сам бы не возражал против ликвидации вонючего монстра. Скажем, при попытке к бегству либо при оказании вооруженного сопротивления сотруднику правоохранительноого органа. Но заместитель министра сказал четко: не вздумай самовольничать, преступника представить перед судом целого и невредимого. А с начальством, как известно, не поспоришь.

— Ты вот что, Тарас Викторович, не вздумай самовольничать, — машинально слово в слово повторил генерал выражение замминистра. — Никаких попыток к бегству либо сопротивлений — упыря доставить… в полной сохранности…

— А он пожалел Николая, его жену и детей? — тихо спросил Добято, но в этом вопросе было столько щемящей боли, что генерал вздрогнул. — Добренькими хотим быть?

— Добренькими или недобренькими — другой вопрос. Здесь дело слишком принципиальное, политическое — вмешался Совет Европы… Сечешь, сыщик?… Твой противник, похоже, вышел на международный уровень. Права человека, защита совести и прочая белиберда… Короче, так и быть, пару оплеух садисту можешь отпустить, разрешаю. И за меня — тоже… Но — никаких выстрелов, никаких попыток бегства!