— Так и знала! — громко оповестила она жителей дома. От её зычного, кучерского голоса задрожали стекла, с балконов свесились любопытные. — Нажрался водки, бездельник, и обнимается с грязным алкашом! А ещё себя культурным считает, других воспитывает!

Тарасику прикрикнуть бы на жену, показать ей мужнюю власть и силу, а он, стеснительно улыбаясь и сутулясь, скользнул в под»езд.

Дома, успокаиваясь, долго расхаживал по комнатам. Надо, обязательно надо ещё раз поговорить с женой! Приструнить, пригрозить разводом. Должна же она, в конце концов, понять мерзость своего поведения! А не поймет — придется пойти на крайнюю меру — оставить ей квартиру, все нажитое, снять в какой-нибудь халупе комнатушку, чулан, сарай!

Знал ведь — на развод не пойдет, вываливать на всеобщее обозрение грязное белье несложившейся семьи не станет. И все же представлял себе спокойную жизнь вдали от Марии, тешил свое ущемленное самолюбие.

На кухне достал из шкафчика непочатую бутылку «московской», с хрустом свернул ей голову. Выпил полный стакан. Подумал — налил второй. В память убитых друзей… Знал бы Колька, ведала бы Галочка, как ему сейчас плохо!

Спохватился — надо ли перекладывать свои беды на плечи мертвых? Пусть земля будет вам пухом, родные, а я как-нибудь перемогнусь.

Как любил говорить Храмцов: три, дружище, к носу — полегчает.

Вот выпросит Добято у подполковника право на розыск маньяка — долго не будет видеть опротивевшую жену, не слышать скрипучих её оскорблений. А сегодня же вечером он попытается ещё раз поговорить с женой.

Задуманные мирные переговоры ничего не дали.

— Ты — растленная личность, — понизив голос до шипящего змеиного шопота, об»явила приговор Мария. — Алкаш, бабник и вообще — мерзость. Хочешь разводиться — не возражаю. Квартира, мебель, вещи — твои и мои — остаются мне. Надеюсь, ты не захочешь выставить себя на всеобщее осуждение?