Вопросы эти то и дело возникали в голове подполковника, оставаясь без ответа, а он внимательно вглядывался в фотографию старого Гущака, хотя видел это фото не впервые — оно ведь лежало под стеклом на его письменном столе и все время маячило перед глазами.

Коваль вздохнул. Дело опять запутанное и сложное. И главное — не за что ухватиться. Коваль понял это уже в тот момент, когда комиссар поставил перед ним задачу.

— У вас есть вопросы, сомнения, Дмитрий Иванович? — спросил начальник управления, заметив, как по лицу подполковника пробежала тень.

Коваль покачал головой. Разве комиссар не понимает, что после истории с Сосновским ему, Ковалю, нельзя рисковать. Хотел было скептически скаламбурить, что, мол, нет в этом деле вообще ничего, в том числе и сомнений, но сдержался.

— После дела Сосновского и Петрова-Семенова, когда в прокуратуре пытались ответственность за ошибку свалить на нас, хорошо бы кое-кого убедить в наших профессиональных возможностях, — сказал комиссар, не глядя на Коваля.

«Как в книге читает», — подумал подполковник.

А комиссар невозмутимо продолжал:

— Скандал с этим Гущаком. Человек вернулся из длительной эмиграции на родину и — на тебе! — погиб. Что это? Несчастный случай? Или что-то другое? Мы обязаны разобраться. И просто-напросто по-человечески, и потому, что в эмигрантском болоте поднимут вой: дескать, убили мы. У Гущака ведь когда-то были грехи, вот и сыграют на этом. Полагаюсь и надеюсь, Дмитрий Иванович, только на вас. Очевидно, что лейтенант Андрейко, начавший розыск, один с таким делом не справится. Если он вам нужен как помощник, пожалуйста. Если он вам не по душе, берите кого хотите.

Из всего неисчислимого богатства родного языка в распоряжении Коваля оставалось для ответа всего-навсего три слова: «Есть, товарищ комиссар!» Их-то он и произнес.