- Эй, пацаны!

Это был толстый Мишка. В силу своей комплекции, он предпочел не лезть через высокую ограду, а окликнуть друзей с наружной стороны.

- Что такое? - спросил Ленька.

- Дело есть, - ответил Мишка, понижая голос до хрипловатого заговорщицкого шепота.

У Мишки вечно были "дела" и "делишки", вечно он искал случай (либо сам изобретал такие случаи) что-нибудь "толкнуть" или "крутануть". Его, конечно, малость недолюбливали за его готовность как угодно вывернуться, чтобы разжиться лишней копейкой, но, в принципе, относились к нему без особой злобы. Так, посмеивались чуть презрительно про "гешефтмахера"... Вот, кстати, и ещё одна примета замершего времени: многие немецкие словечки, схваченные на лету и порой понимаемые несколько искаженно, сохранились со времен войны, вошли в школьный обиход, и семь ребят из десяти сказали бы в то время "гешефтмахер" вместо "спекулянт". Да и звучало словно с этакой сочной загадочностью, почти как ругательство.

Да, так вот, посмеивались насчет Мишкиного корыстолюбия, да ещё приблатненные, из мелких, на него наезжали: "Слышь, толстый, тряханись на двадцать копеек, у тебя ведь всегда деньги есть". Мишка не спорил, не упрямился, делился даже охотно, но взамен всегда мог обратиться, чтобы помогли с нерадивого должника деньги получить или в обиду другим не дали. То есть, задолго до всех крутых перемен в стране Мишка самостоятельно изобрел принцип "крыши". Но в целом Мишка был безвреден, по школьным понятиям: не задирался, не стучал, не изводил слабых. А если такая дурная башка у парня, что её на деньгах заклинило, то это его личное дело. Главное - не связываться с ним, и вся недолга. Если дать ему заговорить тебе зубы до того, что ты возьмешь у него какое-нибудь барахло, абсолютно тебе не нужное, за двадцать, за пятьдесят копеек или за рубль - марку, в редкости которой он тебя убедит, или цветную изоленту, или сигнальный фонарик с заедающим механизмом смены светофильтров - то сам виноват.