Доктор Коровкин собрал свои медицинские принадлежности в саквояж, надел пальто с бобровым воротником и шапку, их уже держал наготове – в знак благодарности и уважения – сам Егор Тимофеевич, еще раз бросил невольный взгляд на неподвижного младенца.

– Позвольте, господа, откланяться. Был рад помочь.

И прежде чем направиться к дверям, он зачем-то протянул руку к уголку пеленки и прикрыл ею маленькое тельце несчастного.

Дома Клим Кириллович кратко ответил на расспросы не спавшей и дожидавшейся его тетушки Полины, выпил стакан теплого молока, заботливо приготовленного ею, и лег в постель. Он был почти абсолютно спокоен, хотя знал – в истории, невольным участником и свидетелем которой он стал в эту рождественскую ночь, было что-то не так. Ему казалось, что от его внимания ускользнуло нечто важное. Хотя подкидыши в России – дело привычное, но в данном случае сам способ совершения преступления, сам метод избавления от ребенка, сопряженный с изощренным безбожным цинизмом, наводил на мысль о том, что подкидыш этот был необыкновенный.

«Если б я не занимался с юности науками, – думал доктор, – или если бы был подвержен неумеренному мистицизму, я бы, вероятно, подумал: а вдруг это и есть второе пришествие Христа? Ведь неизвестно, где, и когда он появится. Может быть, и в православной России, наследнице Рима. Может быть, и в Петербурге. И все обстоятельства происшествия истолковал бы самым возвышенным образом. Но я не мистик, да и во втором пришествии сомневаюсь. А то, что в глубине души шевелится какое-то странное чувство, неудивительно: ситуация необычная, что и говорить, да еще, как назло, тетушка нагнетала страхи весь вечер. Но если вдуматься – ничего сверхъестественного в этом случае нет. Да, все ясно, как божий день. Какая-нибудь несчастная бродяжка со своим хмельным дружком решила и хлеба украсть – пусть и в виде хлебобулочного младенца, – и от своего плода нежеланного избавиться.