12.04.1960

У кондора сточился клюв. Перья выгорели на солнце. Кондора донимали паразиты. Кондор был ужасно стар и все не решался покинуть эту страну — несмотря на то, что с востока сюда вторглись люди.

Единственным органом, пока не предавшим старого кондора, оставались глаза. И он парил и смотрел.

Он видел бесконечную территорию, с которой двуногие, как кожу с антилопы, содрали верхний слой почвы. Он видел горы ржаво-бурого, словно запекшаяся кровь, кирпича и штабели желтых досок, похожих на обглоданные шакалами кости. Он видел наспех выложенные из плит бетонные дороги, которые казались птице окаменевшими реками. Он видел затянутый гарью и пылью горизонт и не знающее покоя Солнце, катящееся к горизонту.

И еще видел кондор двух людей. Первый, в шортах и гавайской рубашке навыпуск, был из пришельцев.

Голову чужака закрывала оранжевая строительная каска, правой рукой он, будто утопающий за соломинку, держался за раскаленный солнцем прут арматуры. А метрах в трех от первого, утопив подошвы черных высоких сапог в рыжую, перемолотую в прах глину, стоял второй. В порванном на плече черном костюме, в обагренной кровью белой рубашке.

Кожа этого человека была цвета меди и не боялась солнца. Голова этого человека была непокрыта, и черные волосы чуть колыхал заблудившийся ветерок.

— Вас было тринадцать, — медленно и тихо, будто шипит змея, говорил смуглый. — Вас было тринадцать гринго, надругавшихся над моей сестрой. Тогда никто из вас не вспомнил, что это — проклятое число. И теперь ты, Гарри Коберн, последний из тринадцати, сейчас тоже умрешь.

Бледнолицый облизал пересохшие губы и переложил обжигающий металлический прут из одной руки в другую. Коберну хотелось утереть стекающий на глаза пот, но он боялся прозевать момент, когда мститель перестанет говорить и начнет действовать. Ринуться в атаку первому у бледнолицего не хватало духа.