С тех пор, как я встал, никто, не пришел, никто не позвонил, вообще ничего. Может быть, так оно и лучше, но я начинаю чувствовать себя одиноким.

К счастью, является Элен, кокетливая, как всегда, в весеннем платье, которое я вижу впервые.

– Здрасьте, – говорит она.

– Здрасьте. Я уже отчаялся увидеть вас.

– Я не хотела предстать перед вами без полного комплекта сведений, которые я смогла собрать.

Она снимает платок – еще одна обновка, – прикрывавший ее каштановые волосы, взбивает их немного, кладет свою сумку на стул и садится. У нее исключительно самодовольный вид. Что ж, тем лучше.

– И у вас они есть? – спрашиваю я, имея в виду сведения.

– Довольно внушительный метраж. Кстати...

Она бросает взгляд на газеты, которые я швырнул на середину комнаты, они так там и остались лежать. Она указывает на них пальцем с наманикюренным ногтем:

– Прессу вы уже посмотрели?

– Да.

– Я тоже...

Она достает из своей сумки полуденный выпуск "Крепюскюль" и похлопывает по нему:

– Итак, это не китаец, правда? Я ворчу:

– Нет, это не китаец.

– Ой, пожалуйста, не кусайтесь! И прячет газету.

– А вот ваша русская – точно русская, если вас может это утешить. Звать ее Наташа Спиридович, и она вдова одного полковника...

– Хорошо, это уже кое-что. Какой возраст? При условии, конечно, что вы ее видели.

– Я не знаю, видела ли я ее, но знаю, что она уже не первой молодости...

Элен искоса взглядывает на меня:

– Это для того, чтобы высчитать, сколько примерно в тридцатые годы...

– Да, это для того, чтобы высчитать, сколько ей было лет в тридцатые годы, то есть, была ли она в то время в ходу применительно к той профессии, в которой мы ее подозреваем.

– Ну и манера же у вас выражать свои мысли!

– Я просто стараюсь выражаться ясно, не заставляя вас краснеть.