Плачу по счету. Бифштекс остается на столе почти нетронутым.

- Вам не понравился бифштекс? - сочувственно спрашивает кельнер. Наверное, вы любите не такой кровавый?

- Наоборот, мне по вкусу еще более кровавый, - говорю в ответ. - Но у меня дьявольски болит зуб.

Еще более кровавый... Пересекаю улицу и вхожу в здание вокзала. Юркнув в одну из телефонных кабин, начинаю листать справочник. Пострадавший, должно быть, в городской больнице. Набираю номер, спрашиваю.

- Да, верно... Доставлен час назад, - сообщает после короткой паузы дежурный.

- Могу ли я его видеть?

- В такой поздний час? Это исключено, - слышится ответ, которого и следовало ожидать.

- Но вы хоть скажите, в каком он состоянии!

- Минуточку...

"Минуточка" длится так долго, что я уже начинаю сомневаться, стоит ли держать трубку. Наконец слышится голос дежурного:

- Можете не волноваться, его жизнь вне опасности.

- А нельзя ли более конкретно...

Однако в этот момент на другом конце провода трубка, очевидно, переходит к другому человеку, потому что меняется тембр голоса, а интонация слегка напоминает речь полицейского.

- Кто у телефона?

- Это его знакомый, мосье Робер. Скажите ему, что мосье Робер и Дора хотят его видеть. И кладу трубку.

Часом позже я в Женеве. Останавливаюсь в отеле "Де ла пе". Под окном моего номера тянется ярко освещенная набережная с длинной шеренгой голых деревьев: их так безбожно обкорнали, что теперь они больше похожи на мертвые пни, не внушающие ни малейшей надежды на весеннее пробуждение. А за деревьями - черные воды озера. Воды, которые не видишь, а только угадываешь, ограждены вдали отражениями электрических огней противоположного берега. Глядя на пустую полосу асфальта, по которой лишь изредка с легким шуршанием проносятся машины, я внезапно сознаю, что вся эта картина мне хорошо знакома и даже привычна.