Тут супруга опять торопится возразить в том духе, что теория революционного действия - это одно, а практика - совсем другое и что разделение умственного и физического труда, которое произошло еще в рабовладельческом обществе, узаконило достойный уважения обычай: одни вырабатывают принципы, а другие применяют их на практике.

- Я никак не ожидала, Пьер, что вы способны вести себя так грубо, - тихо упрекает меня Розмари, когда мы по лесу возвращаемся домой.

- Что было делать, если интеллектуальный всплеск на уровне этого синего половика чуть не захлестнул меня.

- Однако это не основание все время называть хозяина госпожой...

- Вот оно что. Откуда я мог знать... У этого типа голос более тонкий.

- Чем же он виноват что у его жены такой низкий тембр? Нет, вы явно перестарались.

Спор о том, в какой мере я перестарался, продолжается. Наконец мы дома. Съев неизбежную яичницу с ветчиной, мы проводим какое-то время в холле, я перед телевизором, а Розмари, конечно же, над своими альбомами, после чего, как всегда, ложимся спать, с гой лишь разницей, что спим мы теперь в одной постели, в комнате моей квартирантки, и что к привычной программе добавился небольшой аттракцион, который тоже начинает становиться привычным.

- Перемена... - любит помечтать Розмари. Я тоже мечтаю о переменах, хотя и про себя, но какая от этого польза? Перемены выражаются лишь в календарных датах. Время бежит, сменяются недели, а в ситуации ничего нового: топчемся на месте.

День заметно прибавился, и, когда в условленное время я подхожу к парапету террасы, мне отчетливо видна внизу фигура высокого худого парня. И как всегда, я чувствую присутствие рядом с собой еще одного человека - моего покойного друга Любо Ангелова. Потому что стоящий на нижней площадке парень - его сын, Боян.