– Очень приятно, – сказал Свиридов, и в ответ мелодичный голос темноволосой женщины проговорил:

– Мне также, Володя. Афанасий много говорил о вас. Только... только я представляла вас немного иным.

– Каким же?

– Сложно сказать. По рассказам Афанасия вообще сложно составить однозначное впечатление. Таким... таинственным, что ли. Каким-то байроновским героем, перенесенным в современность.

«Ну-ну, лепи, мымра», – саркастически проскрежетало в мозгу, и Свиридов поймал на себе пристальный темный взгляд прищуренных глаз Фокина.

«Да, Афанасий изменился не только внешне, но и внутренне, – отметил Владимир. – Он стал каким-то... скрытным, что ли. Эта нездоровая многозначительность никогда раньше не присутствовала в поведении Фокина...»

– Ну что, Афоня, все еще отправляешь культ или уже перешел на сугубо светские занятия? – спросил Володя, жестом предлагая гостям пройти в комнаты.

– Да какое там... – неопределенно отмахнулся тот. – В храме я... дьяконом. Куда дядька сплавил, там и торчу. А-а-а, Илюха! Здорово!

Этот возглас Фокина был вызван появлением торжествующего Свиридова-младшего в одних трико с болтающимися коленями и с золотой цепочкой на шее – той самой, которую коварно умыкнул попугай. Сама же птица, угрюмо нахохлившись, находилась в руках Ильи.

Обвившись вокруг правой ноги, к младшему Свиридову плотно присосался второй член домашнего зверинца – обезьяна Наполеон.

– А, здорово, Афоня, ежкин перец! – воскликнул Илья и тут же, увидев перед собой молодую женщину, о присутствии которой в своей квартире до сих пор не догадывался, выдавил благожелательную улыбку и, придерживая спадающие под весом Наполеона трико, поспешил ретироваться. Вероятно, для того, чтобы одеться более прилично.

– Располагайтесь, – пригласил Владимир. – Что будете? Кофе, ликеры? Может, по рюмочке за знакомство?