– Наташа, все гораздо хуже. Мой Лешка колется.
Я, пошатываясь, вылезла из-за стола, подошла к дивану и села рядом с подругой.
Оказывается, этим летом, в августе, когда температура поднималась чуть не до сорока градусов по Цельсию, она заметила, что Лешка носит майки с длинным рукавом. Соня тут же потребовала, чтобы сын показал ей вены. Они были испещрены следами уколов. Леша, а ему ведь только восемнадцать, признался, что это героин.
Соня хотела звонить мне, но постеснялась. Она ведь недавно и сама… Тогда она обратилась в наркологическую клинику.
– Это такой ужас, – снова заплакала Соня. – Он начинает лечиться, а потом сбегает, прячется у друзей, врет мне, ворует деньги. Потом приходит ко мне, плачет, просит снова устроить его лечиться. И сбегает из клиники. Мой мальчик, мой малыш… Наташа, я не выдержу его смерти!
– Он еще не умер. – Я обняла Соню, представив Варьку – а вдруг бы и она?.. – и тоже стала плакать.
Глава 5
Обнимая Соню, я думала о Борянке и Дольче. Без них мне даже сломанный ноготь казался вселенской катастрофой. Ведь наша дружба родилась так давно, что я не помню, как впервые увидела Борянку, Соню или Димку. Получается, они всегда были со мной.
Мы родились в один год и жили в одном доме. И это был необыкновенный дом. Он стоял на улице с бульваром, гродинским Арбатом, особым местом, где талантливые и бесталанные художники выставляли свои творения. Большинство из них были выпускниками Гродинского художественного училища, которое располагалось в соседнем от нашего дома старинном здании.
Многие строения на бульваре были возведены в конце прошлого века, наверное, поэтому и несколько домов, построенных в 1948 году пленными немцами, имели вид достойный и классический. Но наш дом был самым красивым. Он был выкрашен в нежно-голубой цвет, обсажен каштанами, дубами, акациями и тополями. Я так любила этот дом, что, когда мы с мамой переехали на новую квартиру, я перестала чувствовать себя ребенком. Мне тогда исполнилось двенадцать.