— А дети у вас есть? — мягко продолжал баритон, и вот тут мне стало не по себе.

Про меня пусть задают какие угодно вопросы, и даже сообщают о вынесенном мне смертном приговоре; с рапортом об этом я ходила в городскую не потому, что испугалась, а просто не хотела, чтобы мне дома докучали всякой ерундой. Но вот если незнакомый человек без какого-либо повода интересуется, есть ли у меня дети, — это уже не всякая ерунда. Следовательские мозги услужливо мне подсказывают не самые приятные варианты развития событий; нет, даже думать об этом не хочу.

— А что? — осторожно спросила я.

— Просто я влюбился в вас и хочу жить с вами.

Понятно: псих, подумала я; надо закончить разговор с ним так, чтобы не вызвать у него раздражения, и чтобы в больных его извилинах отложилось, что больше мне звонить не надо.

— А где вы меня увидели, что влюбились?

— В газете был ваш портрет, — охотно сообщил мне воздыхатель.

— А дети причем? — спросила я как можно мягче.

— Просто я не могу жить с женщиной, с которой до меня кто-то жил.

— Вот и замечательно, — обрадовалась я. — У меня есть дети. Я второй раз замужем, и по этой причине совершенно вам не подхожу.

— Жалко, — огорчился собеседник. — Но я вам уже признался в своем чувстве, поэтому просто отказаться от вас не могу. Теперь я должен уничтожить себя и вас.

— Уничтожить? Каким образом? — я старалась говорить спокойно, чтобы, упаси бог, не разозлить его. И он вроде бы, несмотря на кровожадные планы, был пока спокоен, и даже, я бы сказала, лиричен.

— Мы можем сгореть в огне, — простодушно поделился со мной собеседник. — Или взлететь на воздух…

Ой-ей-ей, подумала я. Огонь, конечно, тоже неприятно, но взлететь на воздух — тут уж моей скромной персоной дело не ограничится, это уже пахнет обилием жертв. А главное, теперь непонятно, в каком ключе продолжать разговор. И продолжать ли вообще…