Обо всем этом начальник Управления не мог думать без душевной боли.

— Есть вопросы? — Андрей Федорович внимательно посмотрел на собеседника.

— Подлинное имя француза известно?

— Он наверняка, как я уже сказал, сменил несколько имен. Тем не менее, для ориентации, на всякий случай… — Андрей Федорович взял лежащую перед ним дешифровку и медленно, раздельно прочел несколько фамилий. Талызин мысленно повторил их. Возможно, пригодятся, хотя Андрей Федорович прав: это маловероятно.

— Еще вопрос: как поверит француз, что мне можно доверять, если я выйду на него?

— У француза есть старший брат, моряк, который участвует в Сопротивлении. Нам удалось разыскать его. Ну, это совсем особая история… Так вот, братья еще с детства привыкли обмениваться такой фразой… Запомни ее, может, пригодится… — И начальник Управления произнес несколько слов.

Большие «наркомовские» часы, стоявшие в углу, уже пробили полночь, когда Талызин покинул кабинет начальника Управления.

Москва в этот поздний час была пустынной.

При мысли о холодном гостиничном номере Талызин поежился и решил добираться к себе пешком — благо недалеко, — чтобы оттянуть встречу с неуютной, по-казенному обставленной комнатой.

Несколько раз его останавливали патрули, тщательно проверяли пропуск.

Талызин задумчиво смотрел на дома, памятники, словно видел их впервые. Быть может, он, сознательно или подсознательно, старался запомнить их, крепко запомнить…

В Москве ему оставалось быть меньше суток. Завтра к вечеру за ним заедет нарочный и отвезет на аэродром.

Но путь Талызина теперь проляжет не далеко за линию фронта, как было в прошлый раз, не во вражеский тыл. Талызин полетит на фронт, на один из самых напряженных и трудных участков, название которого в последние дни все чаще повторялось в сводках военного командования.