Однажды, когда на душе было очень тоскливо, он решил поговорить с сержантом откровенно, рассказать о Тане, о том, как трудно ему на заставе... Но, выбрав подходящую минуту, когда Пименов был в казарме один, неожиданно растерялся, подумав, что с сержантом делятся своими незадачами все и, наверно, рассказывают ему о своих подругах такими же словами, какими он сейчас собирается говорить о Тане. Нет, ему очень не хотелось, чтобы Таня в глазах сержанта, даже в мелочах, была похожа на других. Это удержало его, к Пименову он не подошел. И как ни странно, а с тех пор невзлюбил сержанта именно за то, что не осмелился открыть ему душу. Понимал, что это несправедливо - ведь Пименов-то ни в чем не виноват! - но неприязни своей побороть так и не смог.
Когда-то в Киеве он иногда сердился на свою Таню... И теперь, среди лесной тишины, всплывали в памяти обрывки их разговоров. Охватывали сомнения, был ли он к ней справедлив, понимал ли всю сложность ее характера, помог ли ей хоть раз расслабиться, отдохнуть от самой себя? "Эх, - думал он, - невесело живется ей, хоть и красива она, и хороша..." Было с нею и легко, и весело, и одновременно очень тяжело!
Вспомнилось, как привел ее впервые к себе домой. Бабушка принялась рассматривать девушку: такая уж привычка у старушки - всех разглядывать.
Таня молча встала со стула и, не попрощавшись, ушла.
Павел был в это время в другой комнате - искал свои детские рисунки, чтобы показать их Тане. Когда вернулся, ее уже не было, а бабушка, позевывая, грустно качала головой.
Таня больше никогда, как Павел ее ни уговаривал, не соглашалась переступить порог его дома...
- Это след, Онищенко, - услышал Павел слова сержанта, который, наклонившись, высвечивал фонариком ямки на разрыхленной земле "каэспэ". Чей след?
Павел ничего не ответил. Ямки на полосе не были похожи на след человека.