В первую минуту Гортлинген не мог сдержать негодования при мысли, что этот старик завтра осмелится предстать на состязании в качестве одного из претендентов на руку Эстер; но, по мере того как юноша смотрел на него и слушал его игру, он чувствовал, как постепенно примиряется с этой мыслью под воздействием несказанно ласкового выражения его лица и неповторимо прекрасного звучания музыки.

Наконец, доиграв один из блестящих своих пассажей, артист заметил, что он не один; ибо Гортлинген, который не в силах был долее сдерживать свои восторги, разразился аплодисментами, заглушая слова, которые вполголоса произносил старик. Музыкант тотчас же встал и распахнул перед Гортлингеном дверь.

– Добрый вечер, господин Франц, – сказал он, – садитесь и скажите, нравится ли вам моя соната и может ли она, на ваш взгляд, рассчитывать на первое место в завтрашнем состязании?

В каждом движении этого старика было столько благожелательности, голос его звучал так мягко и дружественно… И Гортлинген вдруг почувствовал, что от его ревности не осталось и следа. Он сел и стал слушать.

– Так, значит, соната моя вам нравится? – спросил старик, закончив игру.

– Увы, – отвечал ему Гортлинген, почему не дано мне создать что-либо подобное!

– Послушайте меня, – сказал старик. – Ньезер свершил великое преступление, поклявшись отдать свою дочь тому, кто сочинит лучшую сонату, даже если она будет сочинена и сыграна самим дьяволом.

Кощунственные слова его были услышаны, их повторяло лесное эхо, их подхватили ночные ветры и донесли на крыльях своих до слуха того, кто обитает в долине тьмы.