Он швырял мелкие, коротенькие взгляды по сторонам, избегая опускать очи долу, где на газетке были разложены странные продукты, цветом и формой напоминавшие спелую сливу размером с кулак.

–  Это съедобно?

Он испуганно зыркнул в мою сторону и закашлялся.

–  Я говорю, это птица или рыба?

–  А, кх-х-х, это...  – кашлянул он.  – Это, видите ли... голуби. Берите. Совсем недорого... Берите, пожалуйста.

Я заметил, что он дешевит: лесной голубь – это деликатес, запеченного в глине, его подают в парижских ресторанах.

–  Они хоть не болели бруцеллезом?  – спросил я, пока он заворачивал тушки в газету.

–  Ну что-о-о-о-о вы! Я же в этом понимаю... Я преподаватель биологии. Что вы, что вы! Не лесной, конечно, обычный, городской, но ни боже мой, какой бруцеллез, что вы!

Вот и хорошо – есть с чем прийти в гости. Тут недалеко, в доме, где обувной магазин.

У входа в подземный переход я задержался – что-то меня остановило. Я обернулся.

Торговец голубями буквально переломился пополам – его сотрясал приступ сухого чахоточного кашля.

6

Если сегодня у нас двадцать первое, то, выходит, мы познакомились ровно неделю назад, шестнадцатого.

Она рухнула под колеса моего "жигуля".

Шестнадцатого, то есть на следующий же день после того, как я высказал Катерпиллеру просьбу познакомиться с документами его лавочки.

Сейчас она скажет: ах, ничего, не беспокойтесь, это я сама виновата! – примерно так я представлял себе дальнейшее развитие событий, когда сидел, упершись подбородком в баранку, следил, как ерзают дворники по стеклу, и чувствовал, что ладони у меня стали влажными.