–  Что стряслось?  – спросил я.

Девушка с римских окраин – если я хоть что-то смыслю в женских настроениях – собиралась реветь, губы ее, во всяком случае, характерно вздрагивали.

–  Ничего... Мотай отсюда!

Пока я выходил в прихожую за курткой, она успела дать настроению волю – нашел я ее лежащей на диване. Она свернулась калачиком и плакала.

–  Послушай. Что все-таки произошло?

Она не ответила, я вышел на кухню, присел на табуретку и сказал, обращаясь к старухе, торчащей в окне напротив, что слишком в нашем деле много неясностей.

Я выкурил сигарету и вернулся в комнату.

Девушка с римских окраин стояла у зеркала и промакивала платком влажные глаза.

–  Ничего,  – сказало мне ее отражение.  – Просто это не твое дело... Когда-нибудь я тебе расскажу.

–  О чем?

–  Да так. Расскажу. Может быть.

Только часов в десять я выбрался из квартиры-портмоне. Я намеревался заехать домой, переодеться и побриться. Какая-то сволочь слила ночью весь бензин из бака. Пришлось бросить машину у подъезда моей новой знакомой и двигаться своим ходом. Через двадцать минут у метро меня "снял" стального оттенка "москвич".

9

Звонить по телефону нет смысла – она скорее всего бросит трубку. Наверняка не захочет отпереть дверь. Но мне необходим тет-а-тет. Если она начнет выкобениваться, я найду способ ее разговорить. Да и запертая дверь не помеха. Откланиваясь четыре дня назад, я прихватил с собой запасной комплект ключей – нашел на кухне, в пустой сахарнице, и позаимствовал на всякий пожарный случай.

Теперь еще не пожар, но ключи пригодятся.

Отпирая дверь, я понял, что сгубил в себе квартирного вора. Я вошел бесшумно, и они ничего не услышали.

Я сказал – они. Девушка с римских окраин была явно не в одиночестве – в прихожей висела чья-то сиреневая пуховка.

Дверь в комнату у нее застекленная. Стекло матовое – тонкий слой жиденького кефира, кефир сильно разбавлен водой и потому позволяет различить происходящее в комнате, а происходит там все то же.