Осененный внезапной идеей, Михаил Наумович резко обернулся, но двери туалета и ванной по-прежнему были закрыты и аккуратнейшим образом заперты на задвижки снаружи – никто не скрывался там, в темноте, с занесенным над головой кухонным тесаком. Сердце Михаила Наумовича вдруг сделалось чрезмерно большим и очень громким – он почти ничего не слышал из-за отдававшегося в ушах неровного сдвоенного грохота.

Долго ждать не пришлось. Даже сквозь барабанную – дробь колотившегося, казалось, внутри головы сердца он услышал легкие, осторожные шаги и тихий скрип паркета.

Паркет скрипел только в одном месте – на пороге кухни, и Михаил Наумович печально расстался с надеждой добраться до револьвера. Очень быстро он убедился в том, что до револьвера ему и в самом деле не добраться – просто потому, что увидел свою собственность. Собственность была зажата в костлявой ладони высокого, ненормально худого субъекта, неторопливо и в то же время как-то очень быстро выдвинувшегося из-за угла коридора. У субъекта была вытянутая и костистая, совершенно волчья физиономия с глубоко посаженными глазами. Михаил Наумович мельком подумал, что такие физиономии бывают только в лагерях, за проволокой, но вглядываться в подробности не стал, завороженный черным зрачком нацеленного ему в лоб револьвера: это зрелище стоило всех зековских рож, вместе взятых. Тем более что эту рожу он, кажется, где-то видел и даже вроде бы мог припомнить имя…

– Саша, – непослушными губами пролепетал Михаил Наумович, – Санек, что случилось?

Волчью физиономию расколола широкая улыбка, но легче от этого не стало: улыбка сверкала нержавеющей сталью, и от этого блеска Михаил Наумович вдруг совершенно увял, начисто утратив чувства, за исключением животного страха.

– Надо же, – хрипловатым, истинно мужским голосом произнес Санек, большим пальцем взводя мягко щелкнувший курок револьвера, – узнал! Ты у нас, оказывается, демократ, Мойша. Вот никогда бы не подумал…